| Я вернулся в свой город, знакомый до слез... |
[May. 12th, 2008|10:54 pm] |
Умер Анатолий Мефодьевич Кирвель. Тихий приличный человек. Белорус, осевший в Петербурге. Писавший стихотворения в прозе на белорусском языке.
В конце апреля он почувствовал, что ему совсем уж плохо и прошел обследование. Врачи сказали, что операция бессмысленна.
Он позвонил сестре. Она приехала в Питер и забрала его в Минск.
Мефодьич попросил, чтобы его положили головой к окну -- чтобы в окно было видно небо. Напоследок нагляделся -- разного неба. Погода в те дни менялась судорожно.
Умер восьмого мая. Хоронили сегодня, двенадцатого.
Людей было немного. Брат и две сестры с семьями, ближайшие соседи, мать -- удивительно похожая на Мефодьича старушка с трезвой головой и стальными нервами. Мефодьич был ее старшим сыном -- она родила Анатолия в 1939 году.
Приехали из Питера жена и дочь.
Собрались те, кто его знал и уважал здесь, в Минске. От "Бацькаушчыны" -- Алесь Марочкин, Алена Маковская. От Союза Белорусских писателей -- Алесь Пашкевич, Михась Скобла. Была Антонина Хотенко. Был вечный Микола Михновский из Беллитфонда.
Мефодьич дважды был у нас дома в свои приезды в Минск. Во время первой встречи подошел к полочке с ежиками -- талисманами Марины. Любовался ими молча, крутил головой. Потом пошел на балкон, курил, стряхивая пепел в какой-то им же самим выпиленный из коряги миниатюрный ящичек. А в следующий раз раскрыл ладони и протянул Марине, точно маленькому ребенку, маленькую пепельничку, выточенную им из карельской березы. Вроде, просто кусок коряги. Но -- тоже ежик.
С Мефодьичем на спознакомил Микола Питерский -- профессор Николай Викторович Николаев, когда мы с Мариной приехали в Петербург года четыре назад. Микола собрал тогда небольшую группу активистов местной белорусской колонии. Приманил, сказав, что приехала издательница "Красы i сiлы". Марина оказалась в центре внимания -- а я сбоку, как и положено мужу звезды. Мы сидели "на паддашку" -- в мастерской у местного художника-белоруса, пели песни (ну, не без выпивки). Мефодьич все больше молча курил, стряхивая пепел твердым желтоватым пальцем в уже упомянутый ящичек. Он ненавидел грязь и мусор. Тихо поглаживал толстенную антологию Михася, который его обидел -- не включил в том ни одного Мефодьичева стихотворения. Но на Марину смотрел доброжелательно, как на чужого ребенка смотрит пожилой, видавший виды моряк, вернувшийся из плавания.
Марина прочла обе книги, которые Мефодьич нам подарил. Узнав, что он умер (я утром прочел на сайте НН), сказала:
-- Умер человек в свитке...
-- Какой человек в свитке?
-- Он написал о человеке в свитке. О себе...
Мы приехали в дом, откуда Мефодьича должны были везти на кладбище. Шел дождь.
И вдруг -- прекратился. Подъехал катафалк и принесли гроб с телом поэта Анатолия Кирвеля.
Появилось солнце. Дом стоит посреди зеленого лесного лоскута, оставшегося от деревни Медвежино после ее вхождения в черту Минска, разрушения и застройки. Кругом кусты. И запел соловей.
Я не выдумываю. Он действительно запел.
Родственники не хотели, чтобы над гробом говорили речи. Прощались молча. Все молчали -- кроме соловья, который, вероятно, видел свой христианский и человеческий долг в другом -- в пении.
Потом гроб отнесли в катафалк и увезли на кладбище. И снова начал капать дождь. И соловей замолчал, как будто понимая, что петь больше не для кого.
Похоронили Мефодьича в Тарасово. Там как раз повесили новый колокол, на котором евангельские цитаты отлиты на белорусском языке. |
|
|
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
feduta's journal