Секса, как старшее поколение помнит, в Советском Союзе не было. И быть не могло. Ибо высшая любовь, как учили нас в школе, – это любовь к Родине, олицетворением которой являлась когорта доблестных пенсионеров, два раза в год мирно задыхавшихся, стоя на Мавзолее. Ни одна нормальная домохозяйка – а во всем мире именно домохозяйки являются опорой власти – за таких асексуальных особей голосовать не стала бы никогда. Посему о сексе не напоминали.

В Беларуси было несколько по-иному. Петр Машеров своей знаменитой улыбкой – действительно, обаятельной и даже почти молодой! – посмотрите старую хронику, если БТ ее соблаговолит показать. А добавьте к тому ауру партизанской славы (Герой Советского Союза, причем «звезда» – не девальвированная количеством наград)! Женщины от сорока и выше любили его абсолютно искренне.

«Чужая бацькаўшчына», написанная Вячеславом Адамчиком в 1978 году, стала неожиданным прорывом в сексуальность. Ее парадокс в том, что появилась эта книга на общем фоне пресной, совершенно социалистической литературы, когда опереться на чей-либо авторитет было невозможно. Кроме – Толстого. Зеркало русской революции и для белорусских цензоров оставалось вне подозрений.

Как изображали страсть до Адамчика? Вспомните хотя бы мележевских «Людзей на балоце». Явхим Глушак прижал где-то Хадоську  – и попробуй, догадайся, школьник-читатель, чего вдруг потом эта самая Хадоська поперлась к какой-то знахарке, что эта самая знахарка с ней делала, и отчего вдруг – кровь. Да и не помню я, честно говоря, вконец задавленный строительством пресловутой грэбли, говорили с нами учителя об этой хадоськиной трагедии, или же смущенно переключали внимание на «социальную подкладку описанного писателем».

Адамчик предельно откровенен – настолько, конечно, чтобы его не исключили из Союза Советских писателей. Не верите?

«Кароткая сарочка высока адкрывала таямнічую белізну гладкіх сцёгнаў. Маладзіца, трымаючы перад сабою запалак і прыкрываючы локцямі грудзі, пайшла сюды, дзе ляжалі мужчыны, – якраз над імі на цвіку, што быў убіты у бэльку, вісела лямпа. Імполь недзе блізенька каля сябе чуў гэтыя голыя цёплыя ногі.»

Это ведь открытие! В Беларуси, где десяток академических литературоведов который год не решаются признать, что даже у гениального Богдановича были юношеские поллюции, в 1978 году были описаны таинственно белые женские бёдра! Да у Богдановича, прочитай он этот текст в свои семнадцать лет, чэлес встал бы не Эйфелевой, так хоть Пизанской башней.

Но это мужчина смотрит на женщину. Мужчины – существа сексуально озабоченные, им положено. А вот Алеся с ее трехлетним вдовьим стажем смотрит на того же Имполя:

«Маладзіца бачыла, як у Імполя варушыліся сківіцы. Яна глядзела на яго гладкі карак, на закручаныя ў лагчынцы валасы, на яго шырокія плечы, на якіх не сыходзілася тонкая паркалёвая рубашка, і падумала, што вот добра, што ён наняўся малаціць, і нават убачыла, здалося ёй, як ён сціснуў бы яе гэтымі дужымі рукамі і яна не вырвалася б.»

Но где-то ведь мы читали об этих вьющихся черных волосках, не так ли, уважаемый читатель?! Точно, у Толстого. Лёв Николаевич точно так же – глазами Вронского – показывает завиток черных волос на мраморно точеной шее Анны Аркадьевны Карениной.

«І, ўжо тулячыся да яго цёплых расхрыстанных грудзей, прызналася:

– Божа, чаго я толькі не перадумала пра цябе.

– Чаго ж?

– Во, нацешышся і кінеш… Пойдзеш са сваім старым другую шукаць, – і яна задыхнулася, чуючы, як ён мацней горне яе да сябе. – Але то Боская воля… А мне добра с табою, любенькі, міленькі мой!..

– І мне…

Счакаўшы, ужо спакойная, яна злавіла губамі яго вуха, сказала:

– Зямлю заўтра апісваць буду. Зямля будзе ў нас з табою. Ты чуешь, Імполька?

Ён маўчаў, толькі ціхенька соп, дзьмухаючы гарачынёю на яе руку. Кучаравая казытлівая лагчынка яго грудзей спакойна і роўна то падымалася, то апускалася зноў. Алеся здагадался, што ён спіць – моцна, глыбока.»

Не скрывает Адамчик, на кого ориентируется. В предисловии к недоизданному трехтомнику своих Избранных Сочинений Вячеслав Владимирович откровенно пишет: «Адзіны, хто мяне падтрымліваў, быў Талстой, што на сталасці сваіх гадоў у сваім да наіўнасці у сваім да наіўнасці праўдзіва непадкупным дзённіку пасля штохвіліннага зварота да Бога запісаў і пра такаое нясцерпнае і пакутнае жаданне: “… як добра было б пісаць раман langue haleine (вялікага дыхання), асвятляючы яго цяперашнім поглядам на рэчы”.»

Только лукавит Адамчик. Дело не в разнице талантов (не Толстой все-таки, признать надо; но – а кто у нас Толстой? Я ведь тоже не Белинский!). Он в точности по толстовской схеме и весь свой роман переносит в эпоху крестьянских реформ (события происходит в западнобелорусской деревне накануне объединения); и героя-автора, по аналогии с Константином Лёвиным (Митю Корсака), вводит в повествование. Но мало того – Адамчик к тому же еще и замечательный читатель, а не только писатель – нагромождает на «Анну Каренину» еще и «Власть тьмы» того же Толстого (старая Таквиля – едва ли не сродни косноязычному философу Акиму), а к тому и «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова (этого точно читал!), а потом и «Горькую судьбину» Писемского (а вот насчет Писемского – не знаю наверняка, но мог читать, по степени концентрированности аллюзий и цитат с прозой Адамчика разве что Короткевич и Брыль поспорить могут)!

Несчастье Адамчика – в том, что опереться ему было не на кого. Эротический пласт белорусского языка – абсолютно не разработанный, если не считать ушачских прибауток, увековеченных Рыгором Бородулиным, – читателю был неизвестен. И концентрируя невероятное количество сексуальных образов, он остается по-прежнему целомудренным. Хорошо Толстому – до него были и Пушкин с «Тенью Баркова» и «Гавриилиадой», и Лермонтов с «Тамбовской казначейшей», и громадная французская эротическая традиция. Но Адамчик-то сочинял свой роман в самой советской из советских республик! Ему бы такую «Тень Баркова» прописали, что он и сам бы тенью стал.

Вот и приходилось:

«І ўпоцемку, калі патушылі лямпу, калі густая цемната заліла хату, Алеся, горнучыся да Імполя і абдымаючы яго мяккімі голымі цёплымі рукамі, прызналася:

– Як жа ж мы жывём? Без вянца, без споведзі. Грэх жа ж.

– Хіба Богу не сяроўна?»

Богу не всё равно. И, нагнетая ужас, заставит свою «Леди Макбет» (она же «Анна Каренина») Вячеслав Адамчик сигануть под поезд, будучи беременной. Обнимала мягкими голыми и теплыми руками – вот и ребенок должен ответить. Бог ведь всё видит.

Наш, белорусский, Толстой – он более жестокий. Может быть, потому, что «он сам свой высший суд», «ему возмездие, и он воздаст» – и еще добрые полтора десятка цитат в оправдание этой авторской жестокости, заставившей несчастную Алесю во имя любви вначале отравить свекровь и немую золовку (о! а немая ведь – из «Преступления и наказания», это до меня сейчас дошло!) – а у Лескова травила мужиков, все более милосердно! – а потом и сама себя судит.

А судит ли? Она в себе душу вытравила ради любви к молодому красавчику Имполю, запах которого она чувствовала и на рубашке, и на кружке, и на соломе, которую он примял. И когда в этой пустоте начинает шевелиться ребенок – заменит ли этот ребенок – от него, от Имполя, предавшего всю ее, вместе с ее грехами и преступлениями ей душу, если души уже – нет. И будет ли душа у этого ребенка, которого Алеся явственно представляет похожим на Имполя?

Да не Толстой это уже! Здесь и Золя, и Мопассан, и даже Карел Чапек, у которого зять убивает тестя – ради куска земли! И все это для белорусов, в массе своей ничего – даже Адамчика – не читавших! Петр Андреевич Вяземский когда-то назвал князя же Ивана Долгорукова «Державиным для бедных»: мол, не читали они Державина, пусть хоть этого «графомана великородного» (пушкинская характеристика) почитают.

Романист Вячеслав Адамчик дает нам, бедным, эрзац Толстого, эрзац Лескова, эрзац Золя и Мопассана. Для того, чтобы замешать такой гремучий «коктейль Молотова-Риббентропа», нужно быть человеком не только образованным, но и талантливым. Настолько, чтобы цензор ничего не понял.

Нет у нас своего Золя – есть Адамчик.

Нет и Толстого – есть Адамчик.

Да, «недо-Золя», «недо-Толстой» – так что? Каждого, как писал Пушкин, поэта нужно судить по законам, им самим над собой признанным. Адамчик попытался написать трагедию любви – написать ее в лишенную секса эпоху. У него получилось.

Легко быть Адамом Глобусом – ему не нужно прикрывать наготу отца своего, зато есть на кого «опереть» свой «Домовикамерон». Правда, белорусы даже Боккаччо вряд ли освоили. Так что? Будем надеяться, что Адамчика хотя бы прочли.

Не прочли? Сложнее. Потому секса в нашей стране до сих пор нет.